?

Log in

No account? Create an account

Хворобей

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *
Вот уже некоторое время, делаю вид, будто верю, что учу испанский. Читаю народные сказки, три дня в неделю с шести до семи, под бодрые крики: «Иш – ни – сан – си…», троих низкорослых сородичей, ковыляющих по татами в носках, соплях и заколках с медвежатами.
И вот, когда принцесса долго гонит сына рыбака из замка людоеда-великана, в прошедшем времени и сложном условном наклонении, Алечка трёх лет, сложив раскраски на соседней лавочке, сама с собою тихо заговаривает по-испански. Вот, – думаю, – допрыгался, весна пришла.
Прогулялся, кофе нацедил из автомата, слушаю: канючит маме, человечьим языком.
Сын рыбака, бежать не собирался, и намерен раскладным ножом порезать поедателя принцесс в испанские лохмотья. Аля, доставая из карманов мелкие богатства, громко пересчитывает: «Уно – дос – трес – куатро…»
Мама Али сказала, что детям больше нравилось в Барселоне.
* * *
Алексей привёз старушку в санаторий. Перед истёртым дерматином двери с табличкой «администрация», полагалось ждать. Две тётки в посеревших халатах, не спеша, заполняли номерами паспортов и путёвок криво разлинованные тетради, скребли рыхлую бумагу окаменевшим ластиком.

По холлу, мимо «чемоданной», «гардероба» и «гладильной», вдоль пыльных окон на подножке коляски ехал мальчишка лет пяти. Безногий дед, стараясь не уронить шуршащую сумку с того места, где у прочих «на-колени», раскручивал обода. Иногда тормозил, объявлял остановки. «Осторожно, двери закрываются…» Катил дальше, мальчик смеялся, просил быстрее.

Отец школьного товарища дома переодевался в синие бесформенные брюки и рыжие тапочки разной формы: один высокий, сильно растянутый, второй плоский, стоптанный набок. Лёшка знал, что один на протез. Замечать, тем более рассматривать подробности, было немного стыдно. И Лёшка старательно не замечал, но порой казалось, будто в доме, особенно в спальне родителей, присутствует странный, неправильный запах искалеченного тела. Там, на туалетном столике, он впервые видел флакончик духов в форме губ, тоже показавшийся протезом. Лёшка не решился понюхать, опасаясь услышать неправильный запах из стеклянного рта.

– Едва ли этому мальчишке будет стыдно, – думал Алексей, – за то, что он чувствует «неправильный запах». Тот, кого дед катал на своей коляске, не станет бояться оскорбить жалостью. На него не станут шипеть: «Не показывай пальцем!»

Коляска резко повернула и покатила в обратную сторону. Алексей, нащупав пачку, вышел на воздух. В левом рукаве ребёнка было пусто.
* * *
* * *
...если дать хороший, то выходит фуагра.
Вот наблюденье чуть свежее Мумии-папиных стихов: «Если вещь получилась полезной – ты инженер, если полезной и красивой – ты дизайнер, а если в ней можно жить, то архитектор». С тех пор, как услышал шутку о советской власти и электрификации всей страны, не могу остановиться: ищу разность и переставляю слагаемые. Можете развлечься. Я пока расширю утверждение:
«Если в этой штуке жить предполагалось, правда, при ближайшем рассмотрении, не хочется совсем – то можно сдать под офисы, опять же, черкизон пока не угнездился.
Вещь полезна и красива, но вакантных дырок на обоях не осталось – без сомнения художник: даже если ты уже украсил свой подъезд коллекцией скульптур из желудей и сухостоем в пластиковой таре, красоте всегда найдётся место в виде чёрного тюльпана из покрышки, и на приусадебном участке.
Штука вышла страшной но полезной – дайка угадаю: ты сантехник?
Получилась вовсе хрень – ты обезьяна с пассатижами».
Особенно мне нравится, когда последние, на кухне, начинают размышлять о домострое, в смысле: хорошо бы у коня на скаку всех блох подковала, не выходя из горящей избы, всё это в парандже, на шпильках, всюду пришивая пуговицы и не отнимая от груди младенца. Сами, при том, о размерах медведя и длине рогатины имеют представление весьма туманное.
* * *
И я решил прибраться на рабочем месте: вытер самый верх планшета, до которого, как правило, не достаешь ни мышкой, ни пером, дунул под планшет, махнул вокруг планшета, выкинул обертки шоколадок, ворох жёлтых стикеров исписанных какими-то расчетами, заполненных рисунками, словами, именами файлов, именами, номерами телефонов без имён, поудалял всё лишнее с харда, всё старое, всё страшное, всё стыдное, нашёл портфолио, достал из папки три работы, остальное вытряхнул в корзину, все павлиньи цветовые веера сложил, спектрофотометр и россыпь образцов бумаги сгрёб в коробку, сунул в шкаф, окинул взглядом местность: «Чисто, надо чаще убираться, вот уже двенадцать лет так хорошо не убирался», взял в охапку фикус, тубус и убрался навсегда.
* * *
* * *
На часах двадцать два, двадцать два, а в голове тихий зуммер от такого разряжения, что кажется ещё немного - пространство, не выдержав, лопнет, всхлипнет рваными краями и всосёт нечто случайное из другого мира. Сергей лежит на спине, свесившись и далеко закинув голову назад, чувствуя шеей полированный бортик кровати. Слушает пульс в припухших висках и где-то ещё, глубоко за переносицей. Начинает мутить. Двадцать два, двадцать три, и больше нет симметрии цифр. Он встает, покачнувшись, уходит в пыльною темноту коридора, сквозь узкую белую щель, в подъезд. Стараясь не лязгнуть механизмами замка, неторопливо поворачивает ключ, ловит момент щелчка. От резкой перемены позы, от мерцания ламп, жужжания дросселя, перед глазами плавают светящиеся точки. За дверью тишина - не разбудил.
Спускается в удушливом коричневом свете лифта, размышляя, сколь же мерзок должен быть человек, залепивший своей слюнявой жвачкой щели вентиляционных решёток, вмазывающий пальцами эту вязкую массу с остатками пищи и зубного налёта в углы и стыки, затыкающий её в оплавленные кнопки этажей, сколь же сильно он должен бросаться в глаза, какой отвратительный смрад должен его сопровождать.
С гитарным звоном пружина подтягивает дверь и глухо стукает в подбитый войлоком косяк. Высоко над дорогой, на тонкой бетонной ноге столба жёлтый одуванчик фонаря, и свет проникает сквозь листву невысоких деревьев, подкрашивает траву. Стоять под ним слегка неуютно, будто и тебя, и кусты вокруг просвечивают, изучают тонкие ветви и кости, дезинфицируя, на всякий случай.
Двадцать два двадцать четыре, пять, шесть: вытянутый циферблат наручных часов не точен, но время пришло. Хорошее время менять ничто внутри на ничего снаружи.
* * *
* * *
Больше всего на свете Сенька ненавидел тётю Люду и шоколадное мороженое. Тётю Люду он всегда недолюбливал, а с мороженым поссорился только утром. Этот день Сенька ждал с понедельника, мироздание было в курсе и шутило зло. Препятствия чинились мелкие, но всё больше обидные.
«Мороженное перемирие!» - каркнула непуганая птица, уставившись чёрным глазом на Сенькин свежайший фингал. Обидчик из «параллельного» впервые ушёл безнаказанным. «Глаз за глаз» - фыркнул Сенька, стараясь запомнить наглое животное, для последующей мести. Рогатки тоже не было, как и самострела для спичек, и трубки с рябиной, и обстуканного электрода для метания мелких яблок, даже простой венгерки, с которой так точно ложатся в затылок первой парте кусочки бумаги, сегодня не оказалось – Сенька был безоружен, как последний ботаник.
Весть о чудном преображении разлетелась мгновенно. Казалось, только ленивый не толкнул, не наступил на ногу, не уронил его портфель с подоконника. Сенька уже боялся забыть, обойти своей неизбежной карой, мысленно составляя списки: кому впоследствии дать стандартный пеньдель, а кому настучать по голове как следует. Субботним вечером недельный разворот дневника украшали только три дозволенных отметки.
Утро «Большого похода» неожиданно окрасилось во все цвета радуги, в лице визгливой, размалеванной, боками выпадающей из джинсов тети Люды. Она причмокивала напомаженными губами, всхохатывала, и повсюду подлипала дряблыми ладошками. Сенька не терпел, когда его трогают, особенно чужие, и за щёки, и по волосам, когда руки немного прилипают. Зачем её позвали?!
Папа всегда учил быть галантным, при выходе из автобуса подал маме руку и весомо глянул на сына. Сенька демонстративно отвернулся.
Сейчас начнётся, – думал он – Ругать при всех не станут, домой не отправят. Только вот... Да после всего! Это Я!, Я! ненавижу мороженое! И особенно шоколадное!
* * *
* * *
Бывают периоды в жизни, когда время сжимается до ядовитого концентрата: всем чего-то должен, ничего не успеваешь, шансов на успех никаких, но всё бросить - ещё хуже. Так и мечешься из угла в угол, хватаешься за разное, иногда застывая в ступоре от невозможности спланировать дальнейшее. И тогда обязательно приходит человек, смотрит неодобрительно, дескать: «Отдыхаешь? Ну-ну…»
* * *
Впечатлений привёз огромный чемодан, с приличным перевесом в двадцать килограмм. Разбирать, как водится, лениво. Мокрые солёные купальники и плавки запихнул в машинку, ласты с масками замочил в ванной, остальное достаю по мере надобности. Что-то надеваю, что-то в стирку, что-то в шкаф, а впечатления сюда.
Славный город Тринидад своим жителям таковым не кажется. Оно понятно – нам экзотика, а им-то в этом жить. Что и пытался втолковать испуганный рыбак, последние пятьдесят километров бултыхавшийся на заднем сиденье. Внутренне, он тоже колебался, между необходимостью поддерживать легенду о новорожденном сыне, коего ещё не видел (иначе, так и стоять бы ему на выезде из Сьенфуэгос) и желанием хоть что-то откусить у зажравшихся туристов. Отчаявшись продать сигары (из бананов) и услуги гида, убедил-таки, что город слабо поменялся со времён испанцев и за час-другой едва ли станет краше, а вот на пляже потом делать нечего.
Карибское море встретило в лице мальчика, по традиции желавшего за пару песо стать родной матерью машине, заодно, продать сигары, накормить лангустами и черепахами, сдать в аренду маску с ластами, чуть позднее – маску с ластами купить.
Когда-то, помню, радовал контраст между Эгейским морем и Ливийским, если успеть за день макнуться в оба. Но здесь, на Кубе, всё гораздо ощутимей: как разница между спортивным бассейном и гидромассажной ванной.
Главная трагедия – тупые рыбы. Не хотят жрать яйца! Если пара-тройка и попробует, то остаётся доедать, при этом остальной косяк благополучно валит мимо. Пробовал нырнуть поглубже, покрошить белок и выманить из под коралла пугливую живность. Но эффект не впечатлил. Подобрал со дна подкову, проржавевшую, обросшую немного.
В этом месте нужно бы ставить на паузу и смотреть по кадрам:
Первый: Шоколадного цвета молодая лошадь, стоит возле бара «Ла бодегита дель медио» в Гаване, запряжена в чёрного лака повозку, отделанную красной кожей, но желающих кататься, почему-то, нет. На улицах немного сыро после дождя, но чисто, потому, что каждая повозка оборудована сеткой килограмм на двадцать лошадиного говна. Под вечер сетки переполнены.
Следующий кадр: на подъезде к Санта Клара, по дороге лихо катит деревенский экипаж. Он получил шасси от умершего стоя форда, странная двуцветная резина на колёсах, в деревянном кузове хохочут пассажиры, возчик свищет, лошадь скачет что есть мочи, задними копытами опорожняя говносетку.
Поздно ночью, сидя в баре на пляже, уговаривая третий мохито после двух пиньяколада, размышлял:
- Тысячи километров от дома, на другом конце тропического острова, в Карибском море, в двухстах метрах от берега, среди зарослей кораллов нашёл подкову. И выкинул…
Ну не идиот?!!
* * *
* * *
Мы приходим к ним, позвякивая колокольчиками и поблёскивая стекляшками, обмениваемся побрякушками (зная истинную цену). Такого отношения островитяне не видали со времён Колона. Чувствуем себя посланниками цивилизации. Утешаем снисходительно: «Пройдёт, наладится, у нас такое было…» В самом деле: когда-нибудь кубинцам непременно станет лучше, но такого не было у нас, да просто не могло быть. Мы бы вымерли, замерзли, нас бы съели, может волки, может быть медведи. На «Острове свободы» нет опасностей для человека, кроме человека (но его все знают). В самом центре полуострова Сапато ферма производит крокодилов. Семилетними их выпускают в местные болота, пытаясь поддерживать поголовье. И каждый раз, крестьяне из окрестных деревень съедают крокодилов подчистую.
На острове всегда каникулы, всегда июль.

Транспорт.
Из дорожных знаков были представлены верстовые столбы и облупившиеся указатели, куда идти кубинскому народу. Если вправо шла прямая свежеасфальтированная трасса, а налево узкая ухабистая дорожка, значит: партия, не так давно, решила положить-таки асфальт до самых врат коровника, а вам налево. Разметки не было на острове вообще. Аборигены плакатов старались не замечать, и дорогу знали лучше указующего на коровник Кастро. Но главная забота автомобилиста не перегоревший поголовно ближний свет, и не стада, гулящие во тьме по разделителю, и не велосипедисты, ездящие исклюительно по синусоиде, взявшись за руки по трое – четверо, и не жалкие попытки населения набиться в каждое, слегка притормозившее на повороте, транспортное средство (если вы остановились ночью на пустой дороге поискать кусты, и только было собрались, а пальма, улыбнувшись, молвит по-испански: «Ола! Не подбросишь, тут недалеко?»…), и не телеги, щедро рассыпающие всюду содержимое привязанных под крупом сеток. Главная проблема – наглость грифов, сядет стая здоровенных краснорожих тварей посреди дороги, не посторониться даже, будет жрать останки живности, гулявшей ночью по асфальту и, должно быть, велосипедистов.

Архитектура.
Будем честными: Варадеро строили испанцы с итальянцами, до них французы и американцы. Гавану – все кому не лень (кубинцам – лень, как правило). По-настоящему кубинский город это Тринидад. С заходом солнца в Тринидаде пропадает свет. Не повсеместно, но у половины города потух, потом и у второй. Без света, между прочим, кофе не дают. Одно и реже двухэтажные бараки вымазаны густо краской цвета «Бог послал полбанки…» Выходит очень жизнерадостно. Все двери нараспашку: открывают роскошь убранства гостиной: просиженный диван, стул, стол, на нём в цветастой рамке групповое фото семерых детей, на вязаной салфетке (если повезло) чернеет пращур проводного телефона. Когда один такой зазвонил, лошадь, топтавшаяся на мостовой, решительно зашла внутрь, но трубку не взяла и, проскрежетав подковами по кафелю, удалилась в спальню.

Население.
Пожалуй, есть на свете народ, который делает всё «не руками» ничуть не хуже нас, к тому же чаще. Он весел потому, что солнце яркое, море тёплое и пальма зелёная – королевская. А не от того, что сыт и ботинки новые, тем более, что, босиком и нежрамши. И к нам хорошо относятся, хотя напоминают: дескать, вы старые военные базы обещали, а сами, уходя, чтобы никто секретов страшных не разведал, даже унитазы цементом залили. Богатые кубинские браконьеры, угощая крокодилом, олениной и лангустами, сидя в доме не прочнее деревянного забора и смотря на улицу сквозь родные стены, любят вспоминать, как их родители учились в бронетанковой академии, в Сибирском городе Ленинград, неподалёку от Кижей. Что в этом городе дома из досок сложены (показывая как, переплетает пальцы), и повсюду самогонку пьют. Из брёвен, - говорю, показываю из каких. Бывалый браконьер не верит ни в диаметр бревна, ни в стоимость путёвки, равную зарплате всей деревни за год.
– А у тебя штаны свои? – спрашивает.
– Вот! А мне, Фидель дал. И рубашку дал. На всю страну купил штанов и дал. Ничего своего нет. Уехать захочу – так и продать нечего. Хлеб испёк, продать нельзя… – по очереди хватает свои запястья, показывая, что бывает с продавцами хлеба.
– С кем в школе учился – кажется, никого не осталось, все уплыли.

На жёлтом листике из детского блокнота получил визитку тайного негоцианта. Оставил ручку в подарок. Не Бог весть, но здесь такую не купить.
Плакат на въезде в Гавану гласил: «Да здравствует кубинский революционный народ!» По-русски звучит странно, зато чистая правда: приплывший на яхте «Гранма» революционный народ доселе здравствует. И дети народа, и друзья народа, и дети друзей народа, и друзья детей народа. Остальной кубинский – слишком добрый, чуть ленивый, не революционный вовсе.
Мне помнится, в детстве кто-то мыл машины, кто-то продавал газеты – да мало ли возможностей заработать копейку. Варадеро, мимо идёт ребёнок, с ближайшего куста срывает цветок и тут же дарит. Получает монетку (вот он - бизнес по-кубински). Тут же появляется второй, и даже не трудясь: «А мне?!»

Природа.
Основным звеном в пищевой цепи кубинской фауны считают дайверов и велосипедистов. Над ними грифы и акулы, ниже живность мельче и планктон. Каждой вольностранствующей лошадиной жопе, соответствует одна невозмутимая лошадиная морда, щиплющая траву на обочине, а к ней приставлена длинноклювая белая птица для прореживанья мух. На всём пути ни разу не замечено серьёзных отклонений от порядка птица-морда-и-торчащий-на-дорогу-лошадиный-зад. Хотя, удобреность дорог давала поводы предполагать наличие двужопых особей. Утром можно было наблюдать, как эскадрилья пеликанов строем проходила в сторону Гаваны, и на закате, разбомбивши набережные Малекон и Калье ла Пуэрта, возвращалась. Больших скоплений рыб (таких, как в Красном море) не обнаружено в прибрежных водах. Кораллы бледноваты, и размолотый в муку песок становится в подсвеченной воде белёсой дымкой, которая не портит впечатлений, но испортит снимки. Вообщем, любитель снорклинга без сожалений может облегчить свой чемодан на ласты с маской и подводный бокс.

Достопримечательности.
Рон (не опечатка, так он называется на самом деле) и сигары (сам не пробовал), кофе, проститутки (как сигары – в смысле: и по цвету, и по крепости, и по размеру; многие считают лучшими; не пробовал, как и сигары; выбор, так же, как сигар велик, и так же дешево в сравнении «у нас – у них»). Уж если речь зашла о продажности, нищета на Кубе давно победила гордость. В музеях работают честные женщины, за честную зарплату десять песо в месяц. За пару песо можете посидеть в кресле Фиделя, если самого на месте не случиться, и потрогать руками экспонаты, какие бы должны храниться за стеклом и под сигнализацией. У женщин, кстати, множество детей и внуков: прихватите из России сувениров. Давая пачку леденцов, и наблюдая искреннюю радость взрослого человека, чувствуешь себя сволочью, но и это, согласитесь, бывает полезно.

Приехав однажды, не понимаешь: бедная страна, потрёпанная ураганами и историей, изъеденная солью и режимом. Но остаешься, и распахиваешь утром почерневшие ставни, щуришься на солнечные блики. Сидя в скрипучем кресле, на крыльце своей финки, тянешь что-то из высокого стакана, размышляя, не купить ли ещё и лодку – не сейчас, потом, когда-нибудь...
Здесь некуда спешить.
* * *
Долго выбирал: рылся в коробках под столами, надрывая уголки пачек, пытался на ощупь понять, ляжет ли краска. Не сразу, но среди завалов глянца и мелованной бумаги, отыскал последнюю (давно не спрашивают): плотную, чуть рыхловатую внутри, с ровной, бархатистой поверхностью в мелких порах. Такой лист впитает лишнюю воду и останется ровным, не покоробится. Аккуратно нарезал по формату, завернул, проклеил скотчем шов, понимая: ни размер, ни влажность роли не играют. Съездил, отдал.

- Тимош, а чем сегодня в саду занимались?
- А сегодня мы рисовали.
- И что ты рисовал?
- А я не рисовал.
- Почему? Не хотелось?
- Да нет, мне листика не хватило.
- Вот с…
* * *
* * *

Previous · Next