?

Log in

No account? Create an account

Хворобей

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *

Милая девочка с тоненькой талией

Ходит по вымытой ливнем дорожке.

Мы говорить и сегодня не стали ей,

Как истоптались её босоножки.

В белом платке, отороченном кружевом.

Волосы пахнут корицей и яблоком.

Щурится хитро, и думает: дружим мы,

Или сержусь? И зовёт меня Яковом.

Маленький локоть держу осторожно

Чуть помогаю из кресла подняться.

Яков - мой прадед, но Вале несложно,

Снова, как маленькой, с папой обняться.

* * *

Скажите, в котором из ваших органов

Романтика может теперь гнездиться?

Они акушеркой случайно оторваны?

Целы? Разденьтесь, хочу убедиться.

Не интересуюсь я вашим телом,

Меня окружают люди покраше.

Лишь любопытствую между делом:

Не жили, но становитесь старше.

Мне так хотелось увидеть душу,

И много вам дал незаслуженно, сразу.

Ход магии вуду, боюсь, нарушил,

И где-то кукла умрет от экстаза.

* * *
* * *

Я вижу рычаг и точку опоры.

И даже, моя половина длиннее.

Могу положить красноречия горы,

Всегда безразличие ваше сильнее.

Бессилием вымотанным, удивленным,

Воюющим с выдуманными весами,

Я мог бы молчать и быть непобежденным,

И вы, заскучав, помогли бы мне сами.

* * *

Я так хотел это стихами выразить.

Глотал и прятал чувство ядовитое.

Но выходило нечто некрасивое избитое.

Зарою в прозе, попытаюсь вырастить.


Её подушка пахнет пряно и сладко. Будто, ложка густого мёда на языке. От него немеет нёбо и где-то внутри, за переносицей.

И ещё, откуда-то тоска, что вот уже осталась только подушка, и запах неизбежно развеется.

И остро чувствуешь: ничто не повториться.

И знаешь, что память плохой помощник. Не многим надёжнее запаха.

Да, в общем, и не было ничего, наверно.

А она ещё даже не вышла из дома.

* * *
* * *

На этой лодке нет и не было парусов. Это бутафорские мачты. На рангоуте нет бегущего такелажа, грот и бизань - низковаты. Короткие стеньги и узкие реи. А бушприту никогда не видать кливера.

Но когда он выходит в море, поскрипывая шпангоутом, мотора почти не слышно, и синие флаги рвёт ветер - настоящий, попутный.

* * *
* * *

Над этой маленькой площадью всегда кружил зелёный ветер, терся щекой о старые камни, прятался в кронах, раскачивал мощные ветви, стучал истлевшими ставнями, отражаясь в голубых стёклах.

Все здесь было в его власти. Он шутил - бросал щепоть соли в кофейную чашку. Сердился и брызги фужеров блестели на каменных ступенях. Плакал завывая трубами водостоков и звонко смеялся, подергивая нити фонариков, запутавшихся в листве.

Сквозь арку в стене он видел кусочек моря, и чайку, и лодку, и парус, и линию горизонта, уже пятнадцать столетий.

* * *
* * *
В этот раз Петька болел основательно: с жаром и до потери сознания. Происходящее помнил отрывками: лицо мамы, руки отца. Его переодевали и кормили как куклу – с тем же результатом. Обтирали чем-то холодным, переворачивали, не давали кутаться в одеяло. Хотелось спать. Знобило. Мучил кашель, долгий – до боли в боках, до тошноты. В голове звенело, из глаз текло.
Петька проснулся слабый и голодный в кровати родителей в отцовской майке. Дома было тихо и пусто, пахло бабушкиными лекарствами и долгой болезнью.
Пошарил ногами по полу, прошлёпал на кухню босиком.  В холодильнике нашёлся кефир, на столе полпачки печенья. Петька оставил две штуки, остальное умял стоя перед окном. На качелях скучала Морковка. Заметила, помахала рукой.
- Интересно: куда мама делась? Или больничный брал папа? А если они оба на работе? Может, я уже здоров?
Морковка снова помахала и крикнула что-то. Так не слышно, а окна уже заклеили.
- А если, ну очень тепло одеться можно ему тоже на качели?
Никто не ответил. Петька намотал шарф, ухватив манжеты свитера, просунул кулаки в тесные рукава зимнего пальто. Нагнулся завязать ботинки, в голове зашумело. Морковка хорошая, но долго ждать не будет.
На лавочке у подъезда дежурили старушки.  
Какой-то рыжий мальчишка уже сидел на качелях рядом с ней.
Петька растеряно остановился, старушки оживились: «Как здоровье  Пётр Кузьмич? Погулять вышел? Твои то на работе? Конечно, сходи, погуляй, пока погода. Мы тут присмотрим за твоей егозой».
Глаза Петьки влажно заблестели. Он молча кивнул. Потёр шершавой ладонью рукоять клюшки, и зашаркал прочь от качелей.
* * *

Тимофей познал женщин.

Предполагалось ранее: не стоит бить их лыжами по голове, ибо сказано: всячески ухаживать, и беречь крепления. Мир оказался коварнее.

Она спросила, не болит ли глазик, назвала Тимошенькой.

Пару дней прислушивался к новым ощущениям, формулировал, пришёл с вопросом: «Чёй-то она, вдруг?»

Догадывается: с лыжами момент упущен. Тут те не инструкция – не поспоришь.

 
* * *
* * *
Мишка знал, что так будет. Всегда случалось именно так. К примеру: бежишь за автобусом, но слишком торопиться, за пять остановок и пытаться не стоит – всё равно свою проспишь. Тут главное не ошибиться, чуть больше оттянешь – потом втрое выстрелит. Когда Мишка впервые так сделал, домой попал только заполночь, и от отца получил сполна.
Ботинок развязался, он пропустил момент. Мяч катился в пустые ворота. Мишка летел, что есть сил. В подошвы молотила растёртая в белую пыль земля дворовой коробки. Скрипнули зубы, глаза слезились, меж прищуренных век свет распался на лучи, мир растянулся в линии. Мишка чудом успел.
Кирюха рассказал: так и влетел с разбегу в борт. Потом сидел на земле, вертел башкой, как филин, бормотал что-то.
Второй раз Мишка сделал это почти специально. Стометровку пробежал на рекорд, но полдня сидел в медпункте, пока не отпустит. Отдача была несильной: медсестра носилась по кабинету, лишь немного быстрее персонажей Чаплина, но мешало это прилично.
И дальше понеслась: после контрольных Мишка часто болел. После сочинении лежал неделю, это если успеть смотаться в библиотеку и выписать цитаты. Он научился откладывать момент «отдачи». Врачи говорили: «что-то с головой», «не опасно», учителя жалели, терпели Мишкины обмороки и хвалили – учился он хорошо. А если растянуть перемену втрое? Да можно пролистать учебник, пока училка поднимает глаза, назвав твою фамилию. После экзаменов он долго восстанавливался, но сдавал всё на «отлично».
Свои Мишку не трогали: «вдруг чё с головой?..» Говорили, кого-то за пару секунд в кашу замесил.
В армию, понятно, не взяли. Диплом показал в отделе кадров, и с тех пор сам не видел. Её звали Оля. Потом Марина. Света всегда хотела много детей, а Наташа много денег. Мишка жил в бабушкиной однушке и тоже всего хотел, но вовсе не так деятельно.
А её он даже не знал. Так, видел пару раз во дворе. Как и сейчас: из окна своей «хрущёвки», под каждый год ремонтируемой, но всё равно текущей, крышей; в воскресенье, ещё не проснувшись, поджигая конфорку и прикуривая от той же спички, видел светловолосую девчушку, бегающую за мячом.
Когда всё сошлось, было поздно. На лице мамаши зияли отверстия глаз и рта. Машина ещё не тормозила, но уже не успеть.
Мишка рванул как никогда лестницы, окна, пролёты вытянулись серой лентой. Секунда, полсекунды? Взвизгнула пружина подъездной двери. Асфальт жёг и сдирал кожу ступней. Удар.
- Жива?!
- Успел! Успел. Сколько теперь лежать? Месяц, год? Успел…

Они никогда не дружили – как-то не сложилось. Кирилл был очень ответственный. Все тогда по домам разошлись, а он остался сидеть. И от отца ему тоже перепало некисло.
- Мишка. Эко тебя! Да… - он запахнул белый халат, огляделся, и прикрыл дверь.
- А я, знаешь, тебя отключить пришёл.
- Ты не волнуйся, всё хорошо будет, - зашептал Кирилл, - я знаю, кому твоё время отдать. У меня тут мальчишка лежит, совсем плохой. Не как ты, конечно, но тоже хреново. Ему очень нужно. Метастазы, понимаешь? Я ведь не себе. И себе вообще-то нельзя, только взял-отдал. Ты же меня всё равно не слышишь? Прости, Миш.
* * *
– Мам, мам! Мам, а что это?
– Тебе не всё равно? – она отвернулась и закурила, созерцая провисшую сетку близкого забора.
Малыш осторожно сполз с шелушащейся зелёной лавочки. Чешуйки пересохшей краски прилипли к штанинам.
– Мам, а для чего эти палки? – мальчуган подошёл вплотную к ограждению и с любопытством следил за укладкой множества светлых дощечек. Багажник наполнился, инструменты пришлось запихивать в салон.
Порыжевшая горка и скрипучие качели, ещё помнящие свою прошлую жизнь частью погремуче–звонкой отопительной системы в старой коммуналке, давно не занимали ребёнка. Других детей во дворе не будет до вечера.
– Мам!? Мам! Мам!
Она прикурила вторую. Люська выведет своих через час-другой. Ей проще, у неё днём спят. А Никиту не уложишь. На ужин пельмени. Масло прогоркло. Дойти взять половину чёрного, сигарет и сметаны. И пару пива.
– Мам. Мам. Мам, мам…
– Это шкаф, – негромко сказал человек с досками.
– А зачем шкаф?
– Шкаф нужен, чтобы хранить секреты. У тебя есть секреты?
– Нет. А какие? Что такое секреты?
– Всё потому, что у тебя нет шкафа для них. Был бы шкаф, а секреты найдутся. Какой шкаф, такие и секреты, и наоборот.
– Это будет большой шкаф? Вы его делаете? У вас много секретов?
– Я его не делаю, только собираю. И это не мой секретер. А судя по твоему любопытству, шкаф выйдет совсем не маленьким. Давай подумаем: в нижние ящики свалишь нечаянно сломанные игрушки, разбитый стакан, полкило исчезнувших конфет, пролитый клей, потерянный ботинок, подслушанные разговоры, порванные шорты и проглоченную пуговицу. Чуть повыше будут ящики, для вырванной страницы дневника, для ябед, для прогулов, для фингалов, ссадин; для твоих обид и для обиженных тобой, для слёз, которых не увидят, для записок, которые не решился отдать. Пока всё в кучу, но чем выше ящики, тем меньше; тем серьёзнее замки на них. Вот ящики для писем: отдельно для написанных ночами длинных и по–своему красивых, никогда никем не читанных; отдельно письма маме, бабушкам, сестрёнке, о погоде, жив–здоров, ходили «на костёр», рассвет встречали, дали грамоту по плаванью. Ящик для стихов я сделаю побольше, не выкидывай в корзину и не жги, пускай лежат. И ещё, тут несколько холодных тёмных ниш, их крышки плотно пригнаны. Тебе решать: хранить ли там особо дорогое, что боится света, не давая выдохнуться; либо прятать нечто пахнущее гнилью. Вот полка для любви. Большая, но всего одна. Подумай, прежде чем ссыпать туда горстями разноцветный мусор. Дальше множество ячеек по работе, бытовая хитрость, ежедневное лукавство, лесть. В наше время настоящей лжи почти нет места. Полочка для лени, пахнущий лекарствами отдел, где можно прятать немощь и болезни от родных. Да, пожалуй, всё.
Разбуженный мотор фыркнул и заурчал. Машина медленно катила прочь из двора, увозя доски для нового шкафа.
– Люсь, а скорая в ваш подъезд приезжала?
– Это нескорая «скорая», – Люська улыбнулась криво и тут же смутилась неуместной своей улыбки, – Кузьмич из двадцатой…
* * *
* * *

Previous