Хворобей

Плохой урок.

2009-12-08T07:41:14Z

Алексей привёз старушку в санаторий. Перед истёртым дерматином двери с табличкой «администрация», полагалось ждать. Две тётки в посеревших халатах, не спеша, заполняли номерами паспортов и путёвок криво разлинованные тетради, скребли рыхлую бумагу окаменевшим ластиком.

По холлу, мимо «чемоданной», «гардероба» и «гладильной», вдоль пыльных окон на подножке коляски ехал мальчишка лет пяти. Безногий дед, стараясь не уронить шуршащую сумку с того места, где у прочих «на-колени», раскручивал обода. Иногда тормозил, объявлял остановки. «Осторожно, двери закрываются…» Катил дальше, мальчик смеялся, просил быстрее.

Отец школьного товарища дома переодевался в синие бесформенные брюки и рыжие тапочки разной формы: один высокий, сильно растянутый, второй плоский, стоптанный набок. Лёшка знал, что один на протез. Замечать, тем более рассматривать подробности, было немного стыдно. И Лёшка старательно не замечал, но порой казалось, будто в доме, особенно в спальне родителей, присутствует странный, неправильный запах искалеченного тела. Там, на туалетном столике, он впервые видел флакончик духов в форме губ, тоже показавшийся протезом. Лёшка не решился понюхать, опасаясь услышать неправильный запах из стеклянного рта.

– Едва ли этому мальчишке будет стыдно, – думал Алексей, – за то, что он чувствует «неправильный запах». Тот, кого дед катал на своей коляске, не станет бояться оскорбить жалостью. На него не станут шипеть: «Не показывай пальцем!»

Коляска резко повернула и покатила в обратную сторону. Алексей, нащупав пачку, вышел на воздух. В левом рукаве ребёнка было пусто.

Моя Маша варит кашу из любого топора...

2009-12-02T23:56:54Z

...если дать хороший, то выходит фуагра.
Вот наблюденье чуть свежее Мумии-папиных стихов: «Если вещь получилась полезной – ты инженер, если полезной и красивой – ты дизайнер, а если в ней можно жить, то архитектор». С тех пор, как услышал шутку о советской власти и электрификации всей страны, не могу остановиться: ищу разность и переставляю слагаемые. Можете развлечься. Я пока расширю утверждение:
«Если в этой штуке жить предполагалось, правда, при ближайшем рассмотрении, не хочется совсем – то можно сдать под офисы, опять же, черкизон пока не угнездился.
Вещь полезна и красива, но вакантных дырок на обоях не осталось – без сомнения художник: даже если ты уже украсил свой подъезд коллекцией скульптур из желудей и сухостоем в пластиковой таре, красоте всегда найдётся место в виде чёрного тюльпана из покрышки, и на приусадебном участке.
Штука вышла страшной но полезной – дайка угадаю: ты сантехник?
Получилась вовсе хрень – ты обезьяна с пассатижами».
Особенно мне нравится, когда последние, на кухне, начинают размышлять о домострое, в смысле: хорошо бы у коня на скаку всех блох подковала, не выходя из горящей избы, всё это в парандже, на шпильках, всюду пришивая пуговицы и не отнимая от груди младенца. Сами, при том, о размерах медведя и длине рогатины имеют представление весьма туманное.

hvorobej @ 2009-07-23T11:10:00

2009-07-23T07:11:09Z

И я решил прибраться на рабочем месте: вытер самый верх планшета, до которого, как правило, не достаешь ни мышкой, ни пером, дунул под планшет, махнул вокруг планшета, выкинул обертки шоколадок, ворох жёлтых стикеров исписанных какими-то расчетами, заполненных рисунками, словами, именами файлов, именами, номерами телефонов без имён, поудалял всё лишнее с харда, всё старое, всё страшное, всё стыдное, нашёл портфолио, достал из папки три работы, остальное вытряхнул в корзину, все павлиньи цветовые веера сложил, спектрофотометр и россыпь образцов бумаги сгрёб в коробку, сунул в шкаф, окинул взглядом местность: «Чисто, надо чаще убираться, вот уже двенадцать лет так хорошо не убирался», взял в охапку фикус, тубус и убрался навсегда.

hvorobej @ 2009-07-21T13:49:00

2009-07-21T09:50:27Z

На часах двадцать два, двадцать два, а в голове тихий зуммер от такого разряжения, что кажется ещё немного - пространство, не выдержав, лопнет, всхлипнет рваными краями и всосёт нечто случайное из другого мира. Сергей лежит на спине, свесившись и далеко закинув голову назад, чувствуя шеей полированный бортик кровати. Слушает пульс в припухших висках и где-то ещё, глубоко за переносицей. Начинает мутить. Двадцать два, двадцать три, и больше нет симметрии цифр. Он встает, покачнувшись, уходит в пыльною темноту коридора, сквозь узкую белую щель, в подъезд. Стараясь не лязгнуть механизмами замка, неторопливо поворачивает ключ, ловит момент щелчка. От резкой перемены позы, от мерцания ламп, жужжания дросселя, перед глазами плавают светящиеся точки. За дверью тишина - не разбудил.
Спускается в удушливом коричневом свете лифта, размышляя, сколь же мерзок должен быть человек, залепивший своей слюнявой жвачкой щели вентиляционных решёток, вмазывающий пальцами эту вязкую массу с остатками пищи и зубного налёта в углы и стыки, затыкающий её в оплавленные кнопки этажей, сколь же сильно он должен бросаться в глаза, какой отвратительный смрад должен его сопровождать.
С гитарным звоном пружина подтягивает дверь и глухо стукает в подбитый войлоком косяк. Высоко над дорогой, на тонкой бетонной ноге столба жёлтый одуванчик фонаря, и свет проникает сквозь листву невысоких деревьев, подкрашивает траву. Стоять под ним слегка неуютно, будто и тебя, и кусты вокруг просвечивают, изучают тонкие ветви и кости, дезинфицируя, на всякий случай.
Двадцать два двадцать четыре, пять, шесть: вытянутый циферблат наручных часов не точен, но время пришло. Хорошее время менять ничто внутри на ничего снаружи.

Болше всего.

2009-03-30T20:12:36Z

Больше всего на свете Сенька ненавидел тётю Люду и шоколадное мороженое. Тётю Люду он всегда недолюбливал, а с мороженым поссорился только утром. Этот день Сенька ждал с понедельника, мироздание было в курсе и шутило зло. Препятствия чинились мелкие, но всё больше обидные.
«Мороженное перемирие!» - каркнула непуганая птица, уставившись чёрным глазом на Сенькин свежайший фингал. Обидчик из «параллельного» впервые ушёл безнаказанным. «Глаз за глаз» - фыркнул Сенька, стараясь запомнить наглое животное, для последующей мести. Рогатки тоже не было, как и самострела для спичек, и трубки с рябиной, и обстуканного электрода для метания мелких яблок, даже простой венгерки, с которой так точно ложатся в затылок первой парте кусочки бумаги, сегодня не оказалось – Сенька был безоружен, как последний ботаник.
Весть о чудном преображении разлетелась мгновенно. Казалось, только ленивый не толкнул, не наступил на ногу, не уронил его портфель с подоконника. Сенька уже боялся забыть, обойти своей неизбежной карой, мысленно составляя списки: кому впоследствии дать стандартный пеньдель, а кому настучать по голове как следует. Субботним вечером недельный разворот дневника украшали только три дозволенных отметки.
Утро «Большого похода» неожиданно окрасилось во все цвета радуги, в лице визгливой, размалеванной, боками выпадающей из джинсов тети Люды. Она причмокивала напомаженными губами, всхохатывала, и повсюду подлипала дряблыми ладошками. Сенька не терпел, когда его трогают, особенно чужие, и за щёки, и по волосам, когда руки немного прилипают. Зачем её позвали?!
Папа всегда учил быть галантным, при выходе из автобуса подал маме руку и весомо глянул на сына. Сенька демонстративно отвернулся.
Сейчас начнётся, – думал он – Ругать при всех не станут, домой не отправят. Только вот... Да после всего! Это Я!, Я! ненавижу мороженое! И особенно шоколадное!

hvorobej @ 2008-12-12T00:15:00

2008-12-11T21:40:15Z

Бывают периоды в жизни, когда время сжимается до ядовитого концентрата: всем чего-то должен, ничего не успеваешь, шансов на успех никаких, но всё бросить - ещё хуже. Так и мечешься из угла в угол, хватаешься за разное, иногда застывая в ступоре от невозможности спланировать дальнейшее. И тогда обязательно приходит человек, смотрит неодобрительно, дескать: «Отдыхаешь? Ну-ну…»

hvorobej @ 2008-12-08T13:23:00

2008-12-08T10:24:16Z

Впечатлений привёз огромный чемодан, с приличным перевесом в двадцать килограмм. Разбирать, как водится, лениво. Мокрые солёные купальники и плавки запихнул в машинку, ласты с масками замочил в ванной, остальное достаю по мере надобности. Что-то надеваю, что-то в стирку, что-то в шкаф, а впечатления сюда.
Славный город Тринидад своим жителям таковым не кажется. Оно понятно – нам экзотика, а им-то в этом жить. Что и пытался втолковать испуганный рыбак, последние пятьдесят километров бултыхавшийся на заднем сиденье. Внутренне, он тоже колебался, между необходимостью поддерживать легенду о новорожденном сыне, коего ещё не видел (иначе, так и стоять бы ему на выезде из Сьенфуэгос) и желанием хоть что-то откусить у зажравшихся туристов. Отчаявшись продать сигары (из бананов) и услуги гида, убедил-таки, что город слабо поменялся со времён испанцев и за час-другой едва ли станет краше, а вот на пляже потом делать нечего.
Карибское море встретило в лице мальчика, по традиции желавшего за пару песо стать родной матерью машине, заодно, продать сигары, накормить лангустами и черепахами, сдать в аренду маску с ластами, чуть позднее – маску с ластами купить.
Когда-то, помню, радовал контраст между Эгейским морем и Ливийским, если успеть за день макнуться в оба. Но здесь, на Кубе, всё гораздо ощутимей: как разница между спортивным бассейном и гидромассажной ванной.
Главная трагедия – тупые рыбы. Не хотят жрать яйца! Если пара-тройка и попробует, то остаётся доедать, при этом остальной косяк благополучно валит мимо. Пробовал нырнуть поглубже, покрошить белок и выманить из под коралла пугливую живность. Но эффект не впечатлил. Подобрал со дна подкову, проржавевшую, обросшую немного.
В этом месте нужно бы ставить на паузу и смотреть по кадрам:
Первый: Шоколадного цвета молодая лошадь, стоит возле бара «Ла бодегита дель медио» в Гаване, запряжена в чёрного лака повозку, отделанную красной кожей, но желающих кататься, почему-то, нет. На улицах немного сыро после дождя, но чисто, потому, что каждая повозка оборудована сеткой килограмм на двадцать лошадиного говна. Под вечер сетки переполнены.
Следующий кадр: на подъезде к Санта Клара, по дороге лихо катит деревенский экипаж. Он получил шасси от умершего стоя форда, странная двуцветная резина на колёсах, в деревянном кузове хохочут пассажиры, возчик свищет, лошадь скачет что есть мочи, задними копытами опорожняя говносетку.
Поздно ночью, сидя в баре на пляже, уговаривая третий мохито после двух пиньяколада, размышлял:
- Тысячи километров от дома, на другом конце тропического острова, в Карибском море, в двухстах метрах от берега, среди зарослей кораллов нашёл подкову. И выкинул…
Ну не идиот?!!

Куба.

2008-12-04T22:48:41Z

Мы приходим к ним, позвякивая колокольчиками и поблёскивая стекляшками, обмениваемся побрякушками (зная истинную цену). Такого отношения островитяне не видали со времён Колона. Чувствуем себя посланниками цивилизации. Утешаем снисходительно: «Пройдёт, наладится, у нас такое было…» В самом деле: когда-нибудь кубинцам непременно станет лучше, но такого не было у нас, да просто не могло быть. Мы бы вымерли, замерзли, нас бы съели, может волки, может быть медведи. На «Острове свободы» нет опасностей для человека, кроме человека (но его все знают). В самом центре полуострова Сапато ферма производит крокодилов. Семилетними их выпускают в местные болота, пытаясь поддерживать поголовье. И каждый раз, крестьяне из окрестных деревень съедают крокодилов подчистую.
На острове всегда каникулы, всегда июль.

Транспорт.
Из дорожных знаков были представлены верстовые столбы и облупившиеся указатели, куда идти кубинскому народу. Если вправо шла прямая свежеасфальтированная трасса, а налево узкая ухабистая дорожка, значит: партия, не так давно, решила положить-таки асфальт до самых врат коровника, а вам налево. Разметки не было на острове вообще. Аборигены плакатов старались не замечать, и дорогу знали лучше указующего на коровник Кастро. Но главная забота автомобилиста не перегоревший поголовно ближний свет, и не стада, гулящие во тьме по разделителю, и не велосипедисты, ездящие исклюительно по синусоиде, взявшись за руки по трое – четверо, и не жалкие попытки населения набиться в каждое, слегка притормозившее на повороте, транспортное средство (если вы остановились ночью на пустой дороге поискать кусты, и только было собрались, а пальма, улыбнувшись, молвит по-испански: «Ола! Не подбросишь, тут недалеко?»…), и не телеги, щедро рассыпающие всюду содержимое привязанных под крупом сеток. Главная проблема – наглость грифов, сядет стая здоровенных краснорожих тварей посреди дороги, не посторониться даже, будет жрать останки живности, гулявшей ночью по и, должно быть, велосипедистов.

Архитектура.
Будем честными: Варадеро строили испанцы с итальянцами, до них французы и американцы. Гавану – все кому не лень (кубинцам – лень, как правило). По-настоящему кубинский город это Тринидад. С заходом солнца в Тринидаде пропадает свет. Не повсеместно, но у половины города потух, потом и у второй. Без света, между прочим, кофе не дают. Одно и реже двухэтажные бараки вымазаны густо краской цвета «Бог послал полбанки…» Выходит очень жизнерадостно. Все двери нараспашку: открывают роскошь убранства гостиной: просиженный диван, стул, стол, на нём в цветастой рамке групповое фото семерых детей, на вязаной салфетке (если повезло) чернеет пращур проводного телефона. Когда один такой зазвонил, лошадь, топтавшаяся на мостовой, решительно зашла внутрь, но трубку не взяла и, проскрежетав подковами по кафелю, удалилась в спальню.

Население.
Пожалуй, есть на свете народ, который делает всё «не руками» ничуть не хуже нас, к тому же чаще. Он весел потому, что солнце яркое, море тёплое и пальма зелёная – королевская. А не от того, что сыт и ботинки новые, тем более, что, босиком и нежрамши. И к нам хорошо относятся, хотя напоминают: дескать, вы старые военные базы обещали, а сами, уходя, чтобы никто секретов страшных не разведал, даже унитазы цементом залили. Богатые кубинские браконьеры, угощая крокодилом, олениной и лангустами, сидя в доме не прочнее деревянного забора и смотря на улицу сквозь родные стены, любят вспоминать, как их родители учились в бронетанковой академии, в Сибирском городе Ленинград, неподалёку от Кижей. Что в этом городе дома из досок сложены (показывая как, переплетает пальцы), и повсюду самогонку пьют. Из брёвен, - говорю, показываю из каких. Бывалый браконьер не верит ни в диаметр бревна, ни в стоимость путёвки, равную зарплате всей деревни за год.
– А у тебя штаны свои? – спрашивает.
– Вот! А мне, Фидель дал. И рубашку дал. На всю страну купил штанов и дал. Ничего своего нет. Уехать захочу – так и продать нечего. Хлеб испёк, продать нельзя… – по очереди хватает свои запястья, показывая, что бывает с продавцами хлеба.
– С кем в школе учился – кажется, никого не осталось, все уплыли.

На жёлтом листике из детского блокнота получил визитку тайного негоцианта. Оставил ручку в подарок. Не Бог весть, но здесь такую не купить.
Плакат на въезде в Гавану гласил: «Да здравствует кубинский революционный народ!» По-русски звучит странно, зато чистая правда: приплывший на яхте «Гранма» революционный народ доселе здравствует. И дети народа, и друзья народа, и дети друзей народа, и друзья детей народа. Остальной кубинский – слишком добрый, чуть ленивый, не революционный вовсе.
Мне помнится, в детстве кто-то мыл машины, кто-то продавал газеты – да мало ли возможностей заработать копейку. Варадеро, мимо идёт ребёнок, с ближайшего куста срывает цветок и тут же дарит. Получает монетку (вот он - бизнес по-кубински). Тут же появляется второй, и даже не трудясь: «А мне?!»

Природа.
Основным звеном в пищевой цепи кубинской фауны считают дайверов и велосипедистов. Над ними грифы и акулы, ниже живность мельче и планктон. Каждой вольностранствующей лошадиной жопе, соответствует одна невозмутимая лошадиная морда, щиплющая траву на обочине, а к ней приставлена длинноклювая белая птица для прореживанья мух. На всём пути ни разу не замечено серьёзных отклонений от порядка птица-морда-и-торчащий-на-дорогу-лошадиный-зад. Хотя, удобреность дорог давала поводы предполагать наличие двужопых особей. Утром можно было наблюдать, как эскадрилья пеликанов строем проходила в сторону Гаваны, и на закате, разбомбивши набережные Малекон и Калье ла Пуэрта, возвращалась. Больших скоплений рыб (таких, как в Красном море) не обнаружено в прибрежных водах. Кораллы бледноваты, и размолотый в муку песок становится в подсвеченной воде белёсой дымкой, которая не портит впечатлений, но испортит снимки. Вообщем, любитель снорклинга без сожалений может облегчить свой чемодан на ласты с маской и подводный бокс.

Достопримечательности.
Рон (не опечатка, так он называется на самом деле) и сигары (сам не пробовал), кофе, проститутки (как сигары – в смысле: и по цвету, и по крепости, и по размеру; многие считают лучшими; не пробовал, как и сигары; выбор, так же, как сигар велик, и так же дешево в сравнении «у нас – у них»). Уж если речь зашла о продажности, нищета на Кубе давно победила гордость. В музеях работают честные женщины, за честную зарплату десять песо в месяц. За пару песо можете посидеть в кресле Фиделя, если самого на месте не случиться, и потрогать руками экспонаты, какие бы должны храниться за стеклом и под сигнализацией. У женщин, кстати, множество детей и внуков: прихватите из России сувениров. Давая пачку леденцов, и наблюдая искреннюю радость взрослого человека, чувствуешь себя сволочью, но и это, согласитесь, бывает полезно.

Приехав однажды, не понимаешь: бедная страна, потрёпанная ураганами и историей, изъеденная солью и режимом. Но остаешься, и распахиваешь утром почерневшие ставни, щуришься на солнечные блики. Сидя в скрипучем кресле, на крыльце своей финки, тянешь что-то из высокого стакана, размышляя, не купить ли ещё и лодку – не сейчас, потом, когда-нибудь...
Здесь некуда спешить.

hvorobej @ 2008-09-26T17:28:00

2008-09-26T13:29:35Z

Долго выбирал: рылся в коробках под столами, надрывая уголки пачек, пытался на ощупь понять, ляжет ли краска. Не сразу, но среди завалов глянца и мелованной бумаги, отыскал последнюю (давно не спрашивают): плотную, чуть рыхловатую внутри, с ровной, бархатистой поверхностью в мелких порах. Такой лист впитает лишнюю воду и останется ровным, не покоробится. Аккуратно нарезал по формату, завернул, проклеил скотчем шов, понимая: ни размер, ни влажность роли не играют. Съездил, отдал.

- Тимош, а чем сегодня в саду занимались?
- А сегодня мы рисовали.
- И что ты рисовал?
- А я не рисовал.
- Почему? Не хотелось?
- Да нет, мне листика не хватило.
- Вот с…

hvorobej @ 2008-07-29T14:10:00

2008-07-29T10:11:43Z

Есть такие люди: постоянно носятся с «виноватостью» наперевес – всё ищут: кого бы ей наградить и на всех примеряют. Странно, право: только и сделал, что рядом постоял, на «как-дила» ответил, а уже смутно чувствуешь – ты во всём виноват: и настроение испортил, и все не задалось исключительно от твоей лени и нежелания помочь. А ты же ответственный человек, и вообще: за всеобщее благоденствие. Если что не так - только скажи. По-человечески, словами, и не надо ныть. Хватит уже ныть!
Только, бывало, разберёшься, и всё хорошо, и всё празднично. Ан глядь: опять бежит, спотыкается – а лицо то скорбное – и в подоле виноватость плещется. А ну как добежит и окатит? Да хоть просто забрызгает? Вот и сам бежишь, назад поглядываешь: «Не догонит ли?» И противно так от себя – человек то ответственный, знаешь: сам виноват.

А есть такие люди: хлебом не корми – дай на себя вину взять. Как в Зимбабве неурожай бобовых – кушать спокойно не могут, всё о голодных эскимосах думают. И за все-то они в ответе, и если бы не лень да бездействие их, был бы мир во всём мире и полы в коридоре помыты. Только и остаётся им, что скорбеть, да часами в телек пялиться.

И вот о чём подумалось: может, хватит людям метаться, пусть решают уже - я виноват или они виноваты.
И кто-нибудь: вымойте пол в коридоре.

hvorobej @ 2008-07-25T12:07:00

2008-07-25T08:08:03Z

По совету Маши читаю Диану Сеттерфилд. Книжка идет как-то плохо и всё более очевидно раздражает. Читать не бросаю, но в паузах на «чай и бутерброд» ворчу, старательно изобретая всякие обидности. Маше сказка, напротив, очень нравится, и она начинает потихоньку заводиться:

- А вот представь: если бы у меня была сестра близнец абсолютно во всём похожая?

- Представил, и что?

- Да?! И какую бы ты выбрал?!

hvorobej @ 2008-07-09T17:10:00

2008-07-09T13:11:56Z

Скрытое далеким лесом закатное солнце плеснуло малиново-красными кляксами на тушу грязной бесформенной тучи. Он шел по некошеным полям, высокие травы шершаво и хлёстко цепляли сухими соцветиями. Останавливался, искал ветер, пробовал его на вкус. Воздух горчил и тонко скрипел на зубах. Воздух густел, растекаясь по низинам, катил с холмов холодные потоки и упруго упирался в грудь. Надо торопиться. Он прибавил шаг, рассекая и приминая зелёные волны, заскользил всё быстрее, и вот – побежал. Ветер усилился, туча налилась кровью и нависла мясными ошмётками вот-вот готовая лопнуть, излиться в мышиные сумерки. Реки воздуха и трав переплетались, путались, мешая двигаться быстрее. И когда солнце брезгливо отдёрнуло последний луч от небесной пакости - замер споткнувшийся ветер: стало тихо и легко кругом. И безобразный монстр в небесах, всхлипнув, разревелся, вдруг, от немощи и безысходности. И первая капля, слезой покинутой всеми тучи, с тихим звоном раскрошила пыльную коросту. Он, продолжая этот сумасшедший, на пределе силы, бег, закрыл глаза, толкнутся от земли, представил серебристо-меховые крылья за спиной, повис, взмахнул, ударил горький влажный воздух. Выше, выше! Поднимался, ощущая, как теплые крупные капли рассыпаются мелкой взвесью и напитывают шерсть, как тяжелеют крылья, как слабеет тело.

Он лежал в мокрой густой траве. Ему снился древний город в песках, большая река, и горы на западном берегу. И детский голос звал его оттуда: барсик, барсик...

hvorobej @ 2008-07-08T15:59:00

2008-07-08T12:11:13Z

Это так чудовищно неудобно – спать обнявшись. Тяжёлые шторы надёжно хранят островок темноты, тепла и шёпота от всех неосторожных бликов, звуков, дуновений. Это так невозможно – обнимая спать. Такое лёгкое дыхание - едва ощутимое кожей касание чуть более теплого воздуха. Где-то за шероховато бумажными стенами, за невидимой во тьме тонкой дверью покоится мир, способный проснуться от малейшей неосторожности, и раздавить со сна. Уютная тёплая тяжесть чуть вминает руку – пусть так будет всегда. И минуты вязнут в этом непрозрачном воздухе, двигаются медленно. Чувствуешь только тугие удары пульса в передавленной венке. Чувствуешь – скоро утро. Знаешь уже – скоро все кончится, так не будет всегда.

Мячик.

2008-07-01T13:10:32Z

Сашка сидел на тёплой ступеньке разминая и перекатывая в ладони небольшой каучуковый мячик. Полуденная душная скука киселём густела в июльском воздухе, плавилась на серых асфальтовых дорожках, дрожала маревом и оплывала в пыльный клочковатый газон. Стрёкот кузнечиков сливался в один навязчивый царапающий зуммер, повисал в перегретом воздухе, мешался с ним и, расслаиваясь, осыпался, подобно старой шелушащейся краске. Вот уже невозможно понять в траве ли обитают эти тысячи кузнечиков, жара ли размывает линии дорожек поодаль, или в голове у Сашки звенит и колышется. Упругой душной волной накатился запах еды из столовки, начало мутить.

- Фу, кошмар! – Серёга спрыгнул с бетонной плиты забора и с разбегу повис на скрипучей вертушке проходной. – Супом воняет, и компотом. Нет бы мороженого дали.

- Если б на другие ворота поставили – сами бы смотались. Там до посёлка всего ничего, если напрямик. Правда, кого-то из «третьего» вчера там поймали. Сказали – домой отправят. Слушай: не скрипи, а? И так мозг пухнет.

- Ты бы галстук с ноги отвязал, вон - наши прутся. Смена пажеского караула.

Кто из этих двоих Пашка, а кто Вовка можно было сказать, только если поставить их рядом и долго рассматривать, как журнальную головоломку «найди десять отличий». Сами, они считали разницу колоссальной, а пятнадцать минут при рождении – серьёзным поводом для споров, а порой, и драк. Сашка, как и многие, отличить их не мог, и старался не разговаривать с ними по-отдельности, чтоб не попасть в дурацкое положение.

- Где взял? – Паша-Вова кивнул на черный маленький мячик.

- Нашёл. Чем там сегодня потчуют отравители? Стоит идти?

- Да как всегда. И где такое находят? Он из чего, из каучука? Дай глянуть, - Вова-Паша уверено протянул руку, - Я слышал, бывают такие мячики из Чистого каучука - могут часами прыгать. Или, например: бросишь его с десятого этажа, а он обратно подпрыгнет.

Серёга отлип, наконец, от вертушки, отряхнул футболку, и сцапал, протянутый было, мячик:

- Не суетитесь, здесь и так комары на лету засыхают. Там, – и он измученно, будто ответ долго выпытывали, махнул себе за спину, в сторону орешника за забором, – там такого добра навалом .

- Ага, так прямо в лесу и валяются, - усомнился Паша-Вова.

- Зачем в лесу? На фабрике, - уверенно сказал Сашка – Тут фабрика недалеко, по производству каучука.

- Заброшенная, - добавил Серёга, - Её недавно бросили. Дорого стало. Сейчас везде так.

- А эта, вообще была экспериментальная. Кого теперь эксперименты интересуют? Вот и закрыли, а каучук остался. Так в гранулах повсюду и валяется, - рассказывал Сашка, - Он ведь, и не нужен никому особенно - не промышленное количество.

- Вы хоть знаете из чего каучук этот делали? - по лицам Паши с Вовой стало ясно - через пять минут они будут ломиться сквозь орешник.

И Серёга разбавил:

- Из говна!

Сашка кашлянул и покраснел:

- Рассказываю: из чего обычно делают каучук знаете? Из пальмового сока! А в доисторические времена по всей земле росли одни пальмы. Потом погибли, разложились. Да?

Вова с Пашей неуверенно кивали и угукали.

- А кругом у нас сплошные болота с комарами. Да? А это значит торф – запасы каучука. Но добывать из торфа оказалось нерентабельно, - вставил умное слово Серёга, - и потому придумали сажать на местных полях пшеницу, рожь, там всякую, горох – он хорошо накапливает. Поля видали?

Кругом лагеря стоял сосновый лес, но по слухам, километрах в трёх было колхозное поле смородины, не позволяющее пустовать инфекционной палате изолятора.

- Вот горохом этим, местных жителей и кормили, – рубанул Сашка.

Серёга всхрюкнул, отвернулся и задрожал ушами.

- Человеческий организм, - тоном биологички продолжил Сашка, - оказалось, не способен усваивать каучуконосные ферменты. Поэтому, достаточно установить фильтры-испарители.

Серёга спешно удалился за забор и оттуда тихонько повизгивал.

Вечером экспедиция была полностью укомплектована и снаряжена. План местности вычерчен со всеми подробностями, а проводники проинструктированы. Уточнения сыпались из первопроходцев, как из дырявого мешка:

- Когда решётку откинешь, ты в щель рукоятку просунь.

- Рукоятку чего?

- Как чего, вы вилки то взяли? Саш, ты что, не говорил? Вот, держи – тут каждому по вилке, не спасет, конечно, но поможет, если что. Там, неподалёку вторая фабрика была, макаронных изделий – там авария. Потом спасибо скажете.

Сашка кашлял, чихал и вытирал глаза, демонстрируя все признаки внезапной аллергии.

Мука.

2008-06-30T11:49:38Z

Сергей Васильевич был слишком стар для подобных выходок. Не значит – не был в состоянии, как раз напротив: видимая лёгкость, с которой могли исполниться все желания, все его мечты, целиком занявшие сейчас воображение, способны осуществиться в одну секунду, несказанно тяготила, но возраст, знаете ли, обязывает. Сергей Васильевич слыл человеком сдержанным, даже холодным. Сия репутация далась ему нелегко, но ещё больше сил требовалось прилагать постоянно для её поддержания. В тоже время, любые усилия с лихвой компенсировались той благосклонностью, каковую снискал он именно благодаря качествам своего характера. Он был старше её на треть, а в его положении это слишком много. Но Господи, как она хороша! Какая изощрённая пытка находиться в нескольких шагах, и не сметь, даже, прямо взглянуть на неё. Не может же он, так запросто, подобно прочим, подойти к ней, посмотреть в её глаза, завороженный этой лукавой полуулыбкой, подаренной с чуть заметным наклоном головы, необычайной пластикой движений её изящных рук, и отобрать лопатку? Нет, подобного себе не позволял Сергей Васильевич в три года, как бы хороша лопатка ни была!

- Ты, Каштанка, насекомое существо...

2008-06-30T08:09:52Z

В детстве меня окружали взрослые тётки. Мир состоял из воспитателей, учителей, кондукторов, кассирш и продавщиц. Все они были не молоды и не красивы, все нелепо одевались, искренне полагая свою парадную блузку краше прочих. Они были всегда нездоровы и никогда не счастливы, с больными детьми «на руках» и стариками «на шее». Тётки постоянно боролись за или против чего-то. Боролись с такими же, как они за справедливый делёж, за парадные блузки – «Не больше одной – в одни руки!», с обстоятельствами, с чужими детьми и стариками. Поднаторев и окрепнув в боях, без потерь противопоставляли миру свою дряблую орущую тушку. Тетки были прямолинейны - называли вещи короткими ёмкими именами, что б можно было выкрикнуть, плюнуть этим именем в боевой обстановке. Но гораздо больше, тётки любили фамилии. В этом было что-то от магии Вуду. Каждая произнесённая ими фамилия становилась маленькой восковой куклой, и умелый манипулятор обретал ощутимую власть. Окрик-заклинание: «Как ваша фамилия?!» - приводил тёток в ужас и считался запрещённым приёмом.

Комуницируя и объединяясь в альянсы, тетки, в знак доверия, делились своей маленькой властью, приоткрываясь, разглашали фамилию мужа. Большинство из них годами балансировало на грани развода, как ни странно, редко её преступая. При этом существо, однажды решившее поделиться своей фамилией с тёткой, презиралось искренне и не без фантазии. Упоминалось не иначе, как: «Мой-то Петров, Дрыглов, Камошкин…», - в контексте нелестном и в попытке рефлекторно дистанцироваться. Девичья фамилия, притом, хранилась в тайне, но олицетворяла всё хорошее, к чему вернётся тётка, только лишь отделается от «Дрыглова». Имя самого «Камошкина», зачастую, прочим тёткам не сообщалось вовсе, как несущественное. Продвинутые пользователи обходились без имён, а существо «Петров» гораздо чаще вспоминало, что оно Василич.

Редко теперь встретишь настоящую тётку – подрастеряли боевые навыки, экология плохо сказалась – нарушены экосистемы, негде «настоящим» вызревать. Но слышу, порой, как в разговоре, нежный голос своего «Петрова» упомянет – станет ясно: рановато тёток в красную книгу заносить, а хотелось бы.

hvorobej @ 2008-06-19T17:19:00

2008-06-19T13:21:11Z

Всё хорошее быстро кончается – это Петька усвоил. Поэтому, старательно не замечал новый велосипед, котёнка, однажды вечером мяукнувшего из-за отворота отцовской куртки, и любимые ботинки. Как бы нехотя принимал подарки, и даже слегка морщился, уплетая торт. Когда узнал, что едем на море, не сдержался, слегка подпрыгнул и немного покричал «Ура». Правда, уже шёпотом под одеялом.
Пустой холодильник давно выдернули из розетки, оставив дверцу приоткрытой. Самого молодого отправили за провиантом. Толстая тётка в заляпанном фартуке и не пыталась взвесить кусок на три бутерброда. Её система измерений просто округляла столь мелкие величины в тёткину пользу. Время шло, Петька настаивал: «Больше не надо. У меня и денег то нет». Это произвело неожиданный эффект. Что-то, где-то совпало. «Бедный ребёнок!» - запричитала она, и не взяла протянутую мелочь.

Что бы вымыть велосипед в луже, её нужно ещё отыскать. Это после двух то недель жары.

– Когда я стану большим – думал Петька, – то буду воспитывать детей только вовремя, когда никто никуда не торопится, не уезжает вечером на море и ничем таким интересным не занят. Лучше всего воспитывать ночью, или рано утром в воскресенье – все равно все спят, и делать нечего. Главное тихо – папу не разбудить.

Вода стала мутной, на глянцевой краске кусок старой простыни оставлял густые разводы в коричневых капельках. Из пыльного: «За машиной надо следить», велосипед превращался в настоящее: «Водитель свинья!» Время обозначенное, как «Бегом!» и «Одна нога здесь…» давно вышло. Петька заметался, пытаясь насухо отжать сальную тряпку. Тонко размазанная муть мгновенно высыхала серой плёнкой. Плёнка оттиралась рукавом. Качество мойки уже никто не оценивал, а за рубашку почему-то досталось отцу.

Время загустело, его течение не просто ощущалось, а очевидно влияло на пространство, то невыносимо замедляя все движения, превращаясь в крутой кисель, то, нахлынув, несло подгоняя и почти сбивая с ног. Они опаздывали. Глупо, безнадёжно, непоправимо. Автобус, выделенный отпускникам, ушёл. «Самим не успеть» - задумчиво сказал отец, зажал сигарету в зубах и подхватил вещи. Поезд уедет без них. Петька не увидит моря. Как невыносимо медленно передвигается общественный транспорт!

Отодвинув присборенную занавеску, туго нанизанную на полированный пруток, можно было наблюдать, как, торопясь, идут вдоль поезда люди с чемоданами и плотно набитыми дорожными сумками, как среди них появились успевшие на автобус. Но пока вагоны не лязгнули сцепками, Петька сидел не шелохнувшись, и всё продолжал «не думать о море», чтобы хорошее не кончилось не начавшись.

hvorobej @ 2008-06-07T16:02:00

2008-06-07T12:03:24Z

Сравню её с рестораном. Уровень заведения определяет не класс посетителей даже, а, скорее, модель поведения. Задумывалось сие сооружение с большим размахом, перспективы строителям виделись фантастические, а выходило нечто среднее межу музеем и лунопарком. Но «клиент» почему-то пришёл только жрать, уткнувшись в миску, большой ложкой жадно проталкивая в себя непрожёванные куски солнца и моря, давясь и, порой, болея животом от несвежего. Здесь ценится только еда и клоуны, прочее тихо умерло – я видел останки.

Мне нравится Турция с её вечной белёсой дымкой прячущей далёкие горы, с небом, тающим в белом море, с каменистыми склонами, серпантинами и чашами долин. Но так неприятно находиться рядом с «клиентом», измеряющим еду погонными метрами стола, а радость количеством клоунских колпаков.

hvorobej @ 2008-03-28T13:45:00

2008-03-28T10:49:34Z

Кирилл проснулся от приступа дикой, невыразимой нежности. Тихонько подкрался, поцеловал кончик носа, тёплые губы. Поймал её выдох, и бесшумно лёг рядом. Задержал дыхание, пытаясь сохранить, впитать тёплый воздух – её воздух. Так хотелось больше никогда ничем не дышать. Чувствуя, как все больше кружится голова, как жжение, рождаясь в горле, стекает в лёгкие, смотрел, как мягко колышется одеяло – очень, очень медленно. Все стало тягучим и плавным катастрофически. В ушах ритмично стучит пульс: Дышать, Дышать, Дышать! – Нет. Ещё на одно мгновение удержать, не отпускать! И смотреть, смотреть, как всё медленней… Отвернуться в последний миг. Тихо, очень тихо выдохнуть – отпустить её, и закрыть глаза. – Только не разбудить, только запомнить её. Красивой. Тихо, очень тихо – пусть она скажет потом: мой старик умер тихо.

hvorobej @ 2008-03-26T14:54:00

2008-03-26T11:56:03Z

Давным-давно, когда день был бесконечно длинным и тянулся расплавленным на солнце леденцом, застывал на закате и обрывался; а ночь случалась волшебно короткой, лишь обозначенной единственным тёмным мигом, между прикосновением щеки к холодной подушке и щекотным утренним лучом на носу; лето бывало долгим, как вся жизнь, а зима снежной и солнечной; в то время - яркое и очень понятное, я бывал маленьким. Теперь и представить то сложно, насколько маленьким можно быть. Например: надетые на меня папины тренировочные легко завязывались на макушке аккуратным бантом, притом, тесно не было, а ноги, при желании, вытаскивались из штанин. Синий ушастый кулёк мягко перекатывался по ковру и похохатывал. Можно было спрятаться в тумбочке, объёмом ровно под вставную челюсть и парик, и неожиданно вывалиться из неё, на радость бабушке, заметив, как упала челюсть, а парик обрёл подвижность. Позже, фокус можно повторить, но выпасть с Геной, Чебурашкой, кубиками, кеглей, шоколадкой и вцепившейся в неё сестрой. А под обеденным столом устраивали дом: всего четыре комнаты, плюс библиотека, кабинет, гостиная, столовая, и пара-тройка спален для гостей. В гости зазывали брата, правда, он не одобрял женитьбы на кузине, спускался только к ужину и был немногословен. В стенном шкафу, на стопках одеял, подушек, пледов и перин была Бастилия. Туда, как правило, стояла очередь желающих присесть. Арестантов полагалось покормить и развлекать беседами. Неосторожно выстиранная дедушкина кофта отдавалась плюшевому мишке, и столь масштабная метаморфоза не укладывалась в мелкой голове – Как это: Бабушка шаман и «ведьмастарая», а дедморозов не бывает?

И вот тогда, мене подарили пистолет стреляющий присоской. В тот же день, уляпав ровным слоем полировку шкафа, мною был произведён предупредительный выстрел в люстру. После «БЗДЫНЬК» глаза предупредительно закрылись, голова предупредительно втянулась в плечи, попа, сжалась, без особенной надежды существенно уменьшить поражаемые площади. Но плафон (О чудо!) уцелел. А вот стрелы с тех пор не видел. Так обидно, новый пистолет. Обшарил всё, ждал её при каждой перестановке и ремонте. Мебель поменялась много раз. Давно не живу в этом доме. А сегодня маленькая стрелка выкатилась из-под шкафа. Так я о чём: Давным-давно, когда день был бесконечно длинным и тянулся расплавленным на солнце леденцом, был у меня красивый новый пистолет без липучки, а теперь всё наоборот.

hvorobej @ 2008-03-25T14:18:00

2008-03-25T11:41:18Z

Он бил зло и точно. Как учили. Выкладывался. Не размахивал, втыкал кроткие удары. Глаза, пах, ребром ботинка в голень. Поймал чьи-то пальцы, выгнул и сломал рывком. Добивал, когда мог. Невысокий, худой – он плевался ненавистью. Уставал. Вертелся, падал, вскакивал. Бил не глядя. Уже куда попадёт. Как можно больнее! Достал до носа.

- Больше крови. Тогда отстанут. Тогда уйдут… Сами.

За пазухой, в глубоком кармане потрёпанной куртки, из тугого газетного свёртка, перехваченного синей изолентой, порой, больно упираясь в рёбра, торчала рукоятка ножа.

- Чего домой то не идёшь, где куртку разодрал? – пьяно укоряет сосед, роняет на плечо свою лапищу, воняет маслом, битумом и перекаленным металлом, улыбается усато.

- На дереве. Мне для природоведения надо было. - сжимается, - Мать выпорет.

hvorobej @ 2008-03-17T18:18:00

2008-03-17T15:21:18Z

Всё сидел и думал: чем порадовать «не френдов».

Быль расскажу.

Помню себя на большом дворе возле здоровенной противотанковой винтовки, а может, пулемёта крупнокалиберного. И хреновина сия приделана к хитроумной станине, а один знакомый объясняет принцип действия: несколько полированных градуированных рукояток с негромкими отчётливыми щелчками смещают ствол на заданную долю градуса. Но если вы подумали, что это пристрелка – то хрен: за моей спиной толпа пьянющего весёлого народа, а игрушка наша нацелена в бетонный забор, что метрах в двадцати, на коем нетрезвой рукой изображена мишень. Чуть в стороне от жирно намалёваной «десятки» стоит другой знакомый, и с независимым видом, слегка покачиваясь, кормит яблоком свою девушку. Типа: «ему всё пофиг, он мне доверяет». Хорошо хоть, от игрищ в яблоки и Робингудов удалось отговорить. И парочка щекочет себе нервы уже не столь опасной близостью. Я долго целюсь, навожу примерно в центр кляксы, плавно нажимаю на курок. Хренакнуло как следует. От неожиданности кто-то намочил штаны соседу, расплескав винище. А знакомый у забора, перестав кормить подругу фруктами, присел на землю. Что не удивительно – потому как, тяжело стоять в отсутствии башки, которую неаккуратно расплескали с первого же выстрела. Дальнейшее можно объяснить только шоком. Иначе непонятно нафига, опять давлю на спуск, и голова его подруги разлетается аналогичным образом. Веселье как-то сразу утихает. Толпа стоит и смотрит на меня упито, безучастно. В сумерках быстро опустившихся на просторный, то ли двор, то ли огороженную серым бетоном площадь с остатками асфальта, слышно тихое хлюпанье. Будто роняют и давят тугое желе. И звук исходит от небольшой плотной группы людей повёрнутых ко мне спинами. Я смотрю. На меня молча смотрят остальные. Пауза затянулась.

- Ну, и чё будем делать? – говорю.

Группа, резко обернувшись, расступается. Их лица перекошены, растянуты, как могут быть только у резиновых кукол. Я знаю их. На землю липко падает обглоданное нечто, бывшее недавно человеком.

Помню, как рывком отстёгиваю карабины на станине, как снова и снова тела разлетаются чёрными брызгами…

И так всю вчерашнюю ночь, представляете?
:)

О куреве.

2008-03-17T10:37:30Z

Признаться честно: всё зло от них. И здоровье уж не то, и куражу поубавилось а всё туда же. Как мальчик, честное слово. И вот, заходишь, значит, весь такой успешный и уверенный. Заказываешь кофе. Закурил – всё жесты, жесты. Выверено, точно. Тянешь, выдыхаешь. Отмеряешь или заполняешь паузы. А если ты один (бывает, представляете, такое), тогда совсем беда – театр одного актёра. Чашка, сигарета, зажигалка, телефон – павлину и не снилось.

- И где, спрашивается? Где киношное: «Не угостите… ?» Где шушукающиеся барышни: «Ах! Как он курит, как он элегантен!»?

Пожалуй, продолжать не стоит, а то, совсем уж примитивом получаюсь. Лучше обобщим:

- Где всё?!

- А нету! Нифига! Ни разу не было! Десяток лет курил, а не случилось... Никто не записал мне «плюсик» за курение. У большинства в курилке не случилось судьбоносных знакомств. А кашель случался. Простуда случалась, когда запретили в здании курить. И, глядишь, случится старость…

Вот я и говорю: всё зло от них - от женщин.

hvorobej @ 2008-03-14T11:35:00

2008-03-14T08:35:46Z

Нет, дядюшка Мокус, даже не отговаривайте. И где бы только грязи такой набрать? Тут уж постараться можно: ради торжества то справедливости. А раскидывать сию субстанцию будем веерно, дабы всех актёров-режисёров-сценаристов с головой накрыло, а хвалебные рецензии писавших, от души забрызгало.

«Комедия» сказали? Что ж, припомните-ка анекдот, да поглупей, из тех, что вам соседи по горшку поведали. Теперь найдите человека посолиднее, начальника какого крупного – чтобы серьёзен и сердит. Скажите: важный срочный разговор. А завладев вниманием всецело, расскажите «анекдот» и «с выражением» прочтите пару-тройку пафосных четверостиший о любви. Теперь, показывайте жопу и язык (не перепутайте порядок). Всё, пожалуй. Сложив эмоции его и ваши, мы получим мутную, противно-странно-стыдную фигню в какой утопим режиссера, сценариста и актёров.

Говорили: «по мотивам»? Тогда, уверю вас, что Чебурашку рисовали «по мотивам» Вини Пуха. Волосатый, бурый и о четырёх конечностях. По-моему похож. А Гена – присмотритесь, вылитый зелёный переросток-Пятачок. Узнали? Режиссер так видит…

В общем, наслаждайтесь: сказано: весенняя, смешная, эротическая (без излишеств) комедия, по мотивам (большинством нечитаного) Декамерона – Территория девственниц.

Странное ощущение: смотришь не смешную, плохо сделанную пародию на глупый, но известный фильм, которого не видел.

Парковка.

2008-03-12T12:58:18Z

Холодным слякотным утром, сидя в быстро остывающей машине, посреди огромной плотно утыканной парковки, хочется спать. Ждёшь. Глаза слипаются. Время есть, можно вздремнуть. И чтобы не упустить, не спугнуть лишним движением, чтобы тёплый и мягкий, ощутимо тяжёлый нежданно навалившийся сон не сбежал, не юркнул в невидимые щели, сочащиеся струйками сырого воздуха; медленно, чуть потягиваясь, подняв воротник, поглубже зарываешься в шапку, надеваешь перчатки и, обняв себя, прячешь руки подмышками. Быстро свежеет. Сон, совсем уподобившись ленивому и сытому коту, уютно топчется мягкими лапами, ищет место, и вот, устроившись уже, привалившись тёплым пушистым боком, начинает принюхиваться и встаёт неуверенно. Смотрит. Липкая сырость сгущается и оседает холодной испариной. Стёкла мутнеют. - Нет, подожди! – нехотя тянешь из тёплого места нагретую мятую кожу перчатки, чувствуя сквозь неё, как протекает меж пальцев густой и холодный поток, забирается в складки. Не открывая глаза, и стараясь не думать, толкаешь рычаг передач, сбиваешь в нейтраль. Сцепление, ключ. Заурчало. Работает печка. Спишь. И тепло. Провалился куда-то. Свернулся. А сверху накрыло мягким, уютным, тяжёлым. Качает, сквозь сон ощущаешь, как медленно катишься. Как покачнулась и тронулась с места машина. Слышишь, как хрустнул песок на асфальте. Ручник! Не поставил! Ручник! Вырываешь себя. Не пускает, прижало тяжёлым и мягким. Чуть под уклон, набирает. Глаза не открыть, не взглянуть! Всё ближе, быстрее! Секунда, сейчас уже будет удар! И секунда, всё катится. Вот! Увидеть, увидеть как близко, как мало осталось. Глаза не открыть. Нащупать педали! Нажать! Упереться в сиденье до хруста в спине! Додавить! Наконец, проснуться. Стекло запотело. Понять, что давишь на сцепление. Ручник поднят. Приснилось. Закурить. И отпустить педаль.