Хворобей

Транспорт.
Из дорожных знаков были представлены верстовые столбы и облупившиеся указатели, куда идти кубинскому народу. Если вправо шла прямая свежеасфальтированная трасса, а налево узкая ухабистая дорожка, значит: партия, не так давно, решила положить-таки асфальт до самых врат коровника, а вам налево. Разметки не было на острове вообще. Аборигены плакатов старались не замечать, и дорогу знали лучше указующего на коровник Кастро. Но главная забота автомобилиста не перегоревший поголовно ближний свет, и не стада, гулящие во тьме по разделителю, и не велосипедисты, ездящие исклюительно по синусоиде, взявшись за руки по трое – четверо, и не жалкие попытки населения набиться в каждое, слегка притормозившее на повороте, транспортное средство (если вы остановились ночью на пустой дороге поискать кусты, и только было собрались, а пальма, улыбнувшись, молвит по-испански: «Ола! Не подбросишь, тут недалеко?»…), и не телеги, щедро рассыпающие всюду содержимое привязанных под крупом сеток. Главная проблема – наглость грифов, сядет стая здоровенных краснорожих тварей посреди дороги, не посторониться даже, будет жрать останки живности, гулявшей ночью по и, должно быть, велосипедистов.

Архитектура.
Будем честными: Варадеро строили испанцы с итальянцами, до них французы и американцы. Гавану – все кому не лень (кубинцам – лень, как правило). По-настоящему кубинский город это Тринидад. С заходом солнца в Тринидаде пропадает свет. Не повсеместно, но у половины города потух, потом и у второй. Без света, между прочим, кофе не дают. Одно и реже двухэтажные бараки вымазаны густо краской цвета «Бог послал полбанки…» Выходит очень жизнерадостно. Все двери нараспашку: открывают роскошь убранства гостиной: просиженный диван, стул, стол, на нём в цветастой рамке групповое фото семерых детей, на вязаной салфетке (если повезло) чернеет пращур проводного телефона. Когда один такой зазвонил, лошадь, топтавшаяся на мостовой, решительно зашла внутрь, но трубку не взяла и, проскрежетав подковами по кафелю, удалилась в спальню.

Население.
Пожалуй, есть на свете народ, который делает всё «не руками» ничуть не хуже нас, к тому же чаще. Он весел потому, что солнце яркое, море тёплое и пальма зелёная – королевская. А не от того, что сыт и ботинки новые, тем более, что, босиком и нежрамши. И к нам хорошо относятся, хотя напоминают: дескать, вы старые военные базы обещали, а сами, уходя, чтобы никто секретов страшных не разведал, даже унитазы цементом залили. Богатые кубинские браконьеры, угощая крокодилом, олениной и лангустами, сидя в доме не прочнее деревянного забора и смотря на улицу сквозь родные стены, любят вспоминать, как их родители учились в бронетанковой академии, в Сибирском городе Ленинград, неподалёку от Кижей. Что в этом городе дома из досок сложены (показывая как, переплетает пальцы), и повсюду самогонку пьют. Из брёвен, - говорю, показываю из каких. Бывалый браконьер не верит ни в диаметр бревна, ни в стоимость путёвки, равную зарплате всей деревни за год.
– А у тебя штаны свои? – спрашивает.
– Вот! А мне, Фидель дал. И рубашку дал. На всю страну купил штанов и дал. Ничего своего нет. Уехать захочу – так и продать нечего. Хлеб испёк, продать нельзя… – по очереди хватает свои запястья, показывая, что бывает с продавцами хлеба.
– С кем в школе учился – кажется, никого не осталось, все уплыли.

На жёлтом листике из детского блокнота получил визитку тайного негоцианта. Оставил ручку в подарок. Не Бог весть, но здесь такую не купить.
Плакат на въезде в Гавану гласил: «Да здравствует кубинский революционный народ!» По-русски звучит странно, зато чистая правда: приплывший на яхте «Гранма» революционный народ доселе здравствует. И дети народа, и друзья народа, и дети друзей народа, и друзья детей народа. Остальной кубинский – слишком добрый, чуть ленивый, не революционный вовсе.
Мне помнится, в детстве кто-то мыл машины, кто-то продавал газеты – да мало ли возможностей заработать копейку. Варадеро, мимо идёт ребёнок, с ближайшего куста срывает цветок и тут же дарит. Получает монетку (вот он - бизнес по-кубински). Тут же появляется второй, и даже не трудясь: «А мне?!»

Природа.
Основным звеном в пищевой цепи кубинской фауны считают дайверов и велосипедистов. Над ними грифы и акулы, ниже живность мельче и планктон. Каждой вольностранствующей лошадиной жопе, соответствует одна невозмутимая лошадиная морда, щиплющая траву на обочине, а к ней приставлена длинноклювая белая птица для прореживанья мух. На всём пути ни разу не замечено серьёзных отклонений от порядка птица-морда-и-торчащий-на-дорогу-лошадиный-зад. Хотя, удобреность дорог давала поводы предполагать наличие двужопых особей. Утром можно было наблюдать, как эскадрилья пеликанов строем проходила в сторону Гаваны, и на закате, разбомбивши набережные Малекон и Калье ла Пуэрта, возвращалась. Больших скоплений рыб (таких, как в Красном море) не обнаружено в прибрежных водах. Кораллы бледноваты, и размолотый в муку песок становится в подсвеченной воде белёсой дымкой, которая не портит впечатлений, но испортит снимки. Вообщем, любитель снорклинга без сожалений может облегчить свой чемодан на ласты с маской и подводный бокс.

Достопримечательности.
Рон (не опечатка, так он называется на самом деле) и сигары (сам не пробовал), кофе, проститутки (как сигары – в смысле: и по цвету, и по крепости, и по размеру; многие считают лучшими; не пробовал, как и сигары; выбор, так же, как сигар велик, и так же дешево в сравнении «у нас – у них»). Уж если речь зашла о продажности, нищета на Кубе давно победила гордость. В музеях работают честные женщины, за честную зарплату десять песо в месяц. За пару песо можете посидеть в кресле Фиделя, если самого на месте не случиться, и потрогать руками экспонаты, какие бы должны храниться за стеклом и под сигнализацией. У женщин, кстати, множество детей и внуков: прихватите из России сувениров. Давая пачку леденцов, и наблюдая искреннюю радость взрослого человека, чувствуешь себя сволочью, но и это, согласитесь, бывает полезно.

Приехав однажды, не понимаешь: бедная страна, потрёпанная ураганами и историей, изъеденная солью и режимом. Но остаешься, и распахиваешь утром почерневшие ставни, щуришься на солнечные блики. Сидя в скрипучем кресле, на крыльце своей финки, тянешь что-то из высокого стакана, размышляя, не купить ли ещё и лодку – не сейчас, потом, когда-нибудь...
Здесь некуда спешить.

Сашка сидел на тёплой ступеньке разминая и перекатывая в ладони небольшой каучуковый мячик. Полуденная душная скука киселём густела в июльском воздухе, плавилась на серых асфальтовых дорожках, дрожала маревом и оплывала в пыльный клочковатый газон. Стрёкот кузнечиков сливался в один навязчивый царапающий зуммер, повисал в перегретом воздухе, мешался с ним и, расслаиваясь, осыпался, подобно старой шелушащейся краске. Вот уже невозможно понять в траве ли обитают эти тысячи кузнечиков, жара ли размывает линии дорожек поодаль, или в голове у Сашки звенит и колышется.  Упругой душной волной накатился запах еды из столовки, начало мутить.

- Фу, кошмар! – Серёга спрыгнул с бетонной плиты забора и с разбегу повис на скрипучей вертушке проходной. – Супом воняет, и компотом. Нет бы мороженого дали.

- Если б на другие ворота поставили – сами бы смотались. Там до посёлка всего ничего, если напрямик. Правда, кого-то из «третьего» вчера там поймали. Сказали – домой отправят. Слушай: не скрипи, а? И так мозг пухнет.

- Ты бы галстук с ноги отвязал, вон - наши прутся. Смена пажеского караула.

Кто из этих двоих Пашка, а кто Вовка можно было сказать, только если поставить их рядом и долго рассматривать, как журнальную головоломку «найди десять отличий». Сами, они считали разницу колоссальной, а пятнадцать минут при рождении – серьёзным поводом для споров, а порой, и драк. Сашка, как и многие, отличить их не мог, и старался не разговаривать с ними по-отдельности, чтоб не попасть в дурацкое положение.

- Где взял? – Паша-Вова кивнул на черный маленький мячик.

- Нашёл. Чем там сегодня потчуют отравители? Стоит идти?

- Да как всегда. И где такое находят? Он из чего, из каучука? Дай глянуть, - Вова-Паша уверено протянул руку, - Я слышал, бывают такие мячики из Чистого каучука - могут часами прыгать. Или, например: бросишь его с десятого этажа, а он обратно подпрыгнет.

Серёга отлип, наконец, от вертушки, отряхнул футболку, и сцапал, протянутый было, мячик:

- Не суетитесь, здесь и так комары на лету засыхают. Там, – и он измученно, будто ответ долго выпытывали, махнул себе за спину, в сторону орешника за забором, – там такого добра навалом .

- Ага, так прямо в лесу и валяются, - усомнился Паша-Вова.

- Зачем в лесу? На фабрике, - уверенно сказал Сашка – Тут фабрика недалеко, по производству каучука.

- Заброшенная, - добавил Серёга, - Её недавно бросили. Дорого стало. Сейчас везде так.

- А эта, вообще была экспериментальная. Кого теперь эксперименты интересуют? Вот и закрыли, а каучук остался. Так в гранулах повсюду и валяется, - рассказывал Сашка, - Он ведь, и не нужен никому особенно - не промышленное количество.

- Вы хоть знаете из чего каучук этот делали? - по лицам Паши с Вовой стало ясно - через пять минут они будут ломиться сквозь орешник.

И Серёга разбавил:

- Из говна!

Сашка кашлянул и покраснел:

- Рассказываю: из чего обычно делают каучук знаете? Из пальмового сока! А в доисторические времена по всей земле росли одни пальмы. Потом погибли, разложились. Да?

Вова с Пашей неуверенно кивали и угукали.

- А кругом у нас сплошные болота с комарами. Да? А это значит торф – запасы каучука. Но добывать из торфа оказалось нерентабельно, - вставил умное слово Серёга, - и потому придумали сажать на местных полях пшеницу, рожь, там всякую, горох – он хорошо накапливает. Поля видали?

Кругом лагеря стоял сосновый лес, но по слухам, километрах в трёх было колхозное поле смородины, не позволяющее пустовать инфекционной палате изолятора.

- Вот горохом этим, местных жителей и кормили, – рубанул Сашка.

Серёга всхрюкнул, отвернулся и задрожал ушами.

- Человеческий организм, - тоном биологички продолжил Сашка, - оказалось, не способен усваивать каучуконосные ферменты. Поэтому, достаточно установить фильтры-испарители.

Серёга спешно удалился за забор и оттуда тихонько повизгивал.

Вечером экспедиция была полностью укомплектована и снаряжена. План местности вычерчен со всеми подробностями, а проводники проинструктированы. Уточнения сыпались из первопроходцев, как из дырявого мешка:

- Когда решётку откинешь, ты в щель рукоятку просунь.

- Рукоятку чего?

- Как чего, вы вилки то взяли? Саш, ты что, не говорил? Вот, держи – тут каждому по вилке, не спасет, конечно, но поможет, если что. Там, неподалёку вторая фабрика была, макаронных изделий – там авария. Потом спасибо скажете.

Сашка кашлял, чихал и вытирал глаза, демонстрируя все признаки внезапной аллергии.

Сергей Васильевич был слишком стар для подобных выходок. Не значит – не был в состоянии, как раз напротив: видимая лёгкость, с которой могли исполниться все желания, все его мечты, целиком занявшие сейчас воображение, способны осуществиться в одну секунду, несказанно тяготила, но возраст, знаете ли, обязывает. Сергей Васильевич слыл человеком сдержанным, даже холодным. Сия репутация далась ему нелегко, но ещё больше сил требовалось прилагать постоянно для её поддержания. В тоже время, любые усилия с лихвой компенсировались той благосклонностью, каковую снискал он именно благодаря качествам своего характера.  Он был старше её на треть, а в его положении это слишком много. Но Господи, как она хороша! Какая изощрённая пытка находиться в нескольких шагах, и не сметь, даже, прямо взглянуть на неё. Не может же он, так запросто, подобно прочим, подойти к ней, посмотреть в её глаза, завороженный этой лукавой полуулыбкой, подаренной с чуть заметным наклоном головы, необычайной пластикой движений её изящных рук, и отобрать лопатку? Нет, подобного себе не позволял Сергей Васильевич в три года, как бы хороша лопатка ни была!

В детстве меня окружали взрослые тётки. Мир состоял из воспитателей, учителей, кондукторов, кассирш и продавщиц. Все они были не молоды и не красивы, все нелепо одевались, искренне полагая свою парадную блузку краше прочих. Они были всегда нездоровы и никогда не счастливы, с больными детьми «на руках» и стариками «на шее». Тётки постоянно боролись за или против чего-то. Боролись с такими же, как они за справедливый делёж, за парадные блузки – «Не больше одной – в одни руки!», с обстоятельствами, с чужими детьми и стариками. Поднаторев и окрепнув в боях, без потерь противопоставляли миру свою дряблую орущую тушку. Тетки были прямолинейны - называли вещи короткими ёмкими именами, что б можно было выкрикнуть, плюнуть этим именем в боевой обстановке. Но гораздо больше, тётки любили фамилии. В этом было что-то от магии Вуду. Каждая произнесённая ими фамилия становилась маленькой восковой куклой, и умелый манипулятор обретал ощутимую власть. Окрик-заклинание: «Как ваша фамилия?!» - приводил тёток в ужас и считался запрещённым приёмом.

Комуницируя и объединяясь в альянсы, тетки, в знак доверия, делились своей маленькой властью, приоткрываясь, разглашали фамилию мужа. Большинство из них годами балансировало на грани развода, как ни странно, редко её преступая. При этом существо, однажды решившее поделиться своей фамилией с тёткой, презиралось искренне и не без фантазии. Упоминалось не иначе, как: «Мой-то Петров, Дрыглов, Камошкин…», - в контексте нелестном и в попытке рефлекторно дистанцироваться. Девичья фамилия, притом, хранилась в тайне, но олицетворяла всё хорошее, к чему вернётся тётка, только лишь отделается от «Дрыглова». Имя самого «Камошкина», зачастую, прочим тёткам не сообщалось вовсе, как несущественное. Продвинутые пользователи обходились без имён, а существо «Петров» гораздо чаще вспоминало, что оно Василич.

Редко теперь встретишь настоящую тётку – подрастеряли боевые навыки, экология плохо сказалась – нарушены экосистемы, негде «настоящим» вызревать. Но слышу, порой, как в разговоре, нежный голос своего «Петрова» упомянет – станет ясно: рановато тёток в красную книгу заносить, а хотелось бы.